Рвусь из сил, и из всех сухожилий,
Но сегодня опять, как вчера,
Обложили меня, обложили,
Гонят весело на номера.
Обхватив ногами и руками бьющееся тело, вжимая его спиною в свою грудь, Генма вслушивался в свист ветра снаружи, в сухой скрежет снега об узкий скальный карниз входа. В самой пещере было сухо и спокойно, но, всеблагой Огонь, как же холодно! Генма уже еле сдерживал собственную, какую-то нутряную дрожь, и только мелко-мелко трясущийся Какаши в его объятиях заставлял оставаться начеку.
Проклятая страна Снега. Генма ненавидел холод. А еще он ненавидел оставаться без оружия.
Последний сенбон он выплюнул в особо ретивого преследователя, когда почувствовал опасность, но все равно опоздал. Искустно сплетенное дзюцу настигло уже шатающегося от истощения чакры Хатаке и обрушило его в сугроб на полном бегу. Одновременно обозленный и испуганный, Генма именно тогда и расстался с сенбоном, не глядя на результат, почти рыбкой нырнул за Какаши, стряхивая пухлые, снежные шапки с мохнатых лап северных деревьев.
Многолетние тренировки не прошли даром: чакра вражеского шиноби иссякла моментально. Можно гордиться собой, о, да, думал Генма, лихорадочно выкапывая напарника.
Какаши лежал без движения, в совершенно нелепой для тренированного человека позе, раскинув конечности и уткнувшись маской в твердый наст. Ему и тут не повезло, угодил лицом прямо на мелкие, острые льдинки: сквозь тонкую ткань тут же стала просачиваться кровь. Ярко-алое, просто слепящее пятно расползлось по снегу, несколько тяжелых капель упали Генме на руки, когда он перевернул Хатаке на спину.
— Черт, черт, — прошипел шиноби сквозь зубы, быстро проводя чуткими ладонями, окутанными зеленовато светящейся чакрой, вдоль тела Какаши.
Просто чистый восторг, решил Генма, сжимая челюсти и сразу ощущая нехватку в зубах любимого оружия. Пока еще слабое неудобство. А вот напарник полностью вышел из строя. То, что не сделал Шаринган, довершило неизвестное дзюцу.
Генма рванул мокрую маску прочь, осмотрел лицо. Кости черепа, слава Огню, не повреждены, дыхание свободное, но какое-то поверхностное. Надо бы осмотреть получше, да и к телу поверженного противника не мешает вернуться, разжиться оружием...
Но тут на мгновение притихший ветер позволил Генме услышать погоню... и собачий лай? Это было совсем отвратительно. Их медленно гнали к океану. С украденным свитком, без оружия, зато с полутрупом на руках у Генмы не было шансов.
— Ширануи, — Какаши вдруг судорожно вцепился ему в предплечье.
Генма вздрогнул, внимательно вглядываясь в него. Ослабевший ниндзя даже не открыл глаз, смертельная бледность заливала тонкую кожу. Непонятно, как он вообще пришел в сознание.
— Буря, — с трудом выговорил раненный. Тонкие крылья его носа едва заметно подрагивали. Темные, кровавые разводы придавали чертам лица неожиданную трагичность и глубину.
Генма еще пару секунд бессмысленно пялился на него, ожидая продолжения, пока не понял, что Какаши опять потерял сознание.
Совсем замечательно, обозлился он, с трудом закидывая неподвижное тело себе на плечо и тяжело запрыгивая на нижние ветки северных великанов.
Погоня уже близко, чуткое, тренированное ухо улавливало не только лай, но и эхо человеческих голосов.
Преследователи даже не считали нужным скрываться. Загоняли как матерых волков. Были уверены в победе. Генма хищно раздул ноздри, сузил глаза, поудобнее перехватывая негнущееся тело. Ну что ж...
Из-за ели хлопочут двустволки,
Там охотники прячутся в тень.
На снегу кувыркаются волки,
Превратившись в живую мишень.
Как-то все произошло одновременно: пронизывающий, вдруг засвистевший ветер нагнал черные тучи, небо потемнело, нависло угрожающе, набухло ледяными слезами. Вдали появились первые загонщики, серое на сером, удобные плащи, не связывающие движений, в редких тенях, закричали, завидев добычу. И тут кончились деревья, последняя ненадежная, хлипкая преграда.
Генма резко затормозил, чуть не кувыркнувшись вниз под весом Какаши. Впереди расстилалось снежное плато, ровное как стол и бесконечное, как надвигающийся ураган. Только чуть сбоку, вдалеке, смутно, как мазки полупрозрачной акварели, что-то нарушало однородный пейзаж.
Генма прищурился. Вот бы сейчас Шаринган! Но, к сожалению, легендарный глаз, со всем к нему прилагающимся, бессильно свисал сбоку, заставляя Ширануи перекособочиться.
Лай, лай... проклятые собаки. Выносливые, лохматые псины, упорные, целеустремленные, только не говорят, потому-что обычные, а не призванные. Друзья человека, черт.
Генма бросил быстрый взгляд назад и вот, тут, от смещения угла зрения, увидел пещеру. Точнее, тонкую, призрачную щель на тех далеких, нарисованных скалах.
План выработался моментально. Ширануи глубоко вздохнул, крепче обхватил Какаши и прыгнул вниз. Провалились они почти по пояс, здесь снег был рыхлый и липкий. Ветер крепчал, злобно раскачивал лохматые сосновые макушки. Генма понимал, что шанс на удачу ничтожен, но без этой попытки они обречены. Он еще раз прикинул расстояние до пещеры, прислушиваясь к растерянным крикам сзади: их потеряли из вида. Сконцентрировав чакру, Генма быстро, чтобы не передумать, сложил печати перемещения.
Идет охота на волков, идет охота!
На серых хищников, матерых и щенков.
Кричат загонщики и лают псы до рвоты.
Кровь на снегу и пятна красные флажков.
Он попал едва-едва. Материализовались в проходе, под действием инерции заставил себя сделать несколько шагов и повалился, увлекая за собой безвольного Хатаке. Снаружи тут же взвыло зло, голодно, потянуло к лежащим холодные щупальца поземки, накрыло серым мраком. Началась буря, о которой предупредил Какаши, уловив изменения своим чутким носом.
Генма собрался и поволок напарника к стенке. Непогода немного задержит преследователей. За это время он надеялся нейтрализовать дзюцу и мобилизовав силы, прорваться сквозь окружение. Все же вдвоем это было сделать легче, чем одному, да еще и обремененному недвижимостью. О третьем варианте Генма отказывался даже думать.
Устроив Какаши на холодной земле, Ширануи оглядел поле деятельности. Полумертвый гений дышал уже с отчетливым присвистом, грудная клетка вздымалась и опускалась как кузнечные меха, серый пепел щек окрасился нежными, рассветными красками, которые грозились перейти в полноценный румянец. Температура, понял Генма не дотрагиваясь. Хвостатый демон побери. Он торопливо снял с себя утепленный жилет и подложил под вялое тело. Растер руки, активируя чакру, сложил печати. Слабо светящимися в темноте пещеры ладонями провел по лбу Какаши, опустился по шее, плечам, обследовал грудь, тихо дрожавшие бока, впалый теплый живот. Повторно чертыхнулся. Вот же угораздило долбаного гения.
Дзюцу было простеньким. Применялось для безопасного дистанционного захвата противника. Ощущалось как невидимые путы, временно лишающие силы. Срок воздействия от пятнадцати минут до двух часов, в зависимости от приложенных усилий, но в любом случае, если наложивший дзюцу умирает, все прекращается, не оставляя никаких постэффектов.
Но в случае Какаши, попав в организм, почти полностью истощенный использованием Шарингана, техника сработала как ускоренный вирус. Выжрав остатки чакры, она принялась за физические силы и иммунитет. Еще чуть-чуть, и последствия будут необратимы.
Ширануи опять начал складывать печати. Время шло уже на минуты. Он активировал известные ему лечащие дзюцу, включая самые элементарные, от простуды и похмелья, слабыми уколами простимулировал стратегически важные тенкетсу. Из поясной сумки он извлек флягу с домашним самогоном матушки Райдо. Она в этом была просто волшебница: от прозрачной, сладко пахнущей жидкости вылезали глаза, сносило крышу, человек начинал пыхать огнем и вообще, всячески приободрялся.
Генма осторожно смочил бледные губы обеспамятевшего напарника, еще капелькой растер заледеневшие руки. Он нервничал. Да, конечно, Генма Ширануи специализировался на медицинских ниндзюцу, но уж очень специфическим способом. Простой обыватель назвал бы его заплечных дел мастером. Все, чтобы добыть нужную информацию, возможность ломать тело, не трогая разум, и наоборот. А вот полноценно лечить приходилось как-то реже.
Почувствовав, наконец, ответный жар, он прекратил процедуру, заглянул в лицо.
Хатаке было плохо. Легендарные седые волосы обвисли, сосульками облепили мокрый лоб и косо повязанный хитай. Он задыхался, хватал холодный воздух маленькими глотками, тонкие пальцы, лишенные защитных полуперчаток, дрожали, забытые, в ладонях Генмы.
Ширануи стащил с него повязку, рукавом обтер меловое лицо. Поразмыслив, насильно влил еще глоток ядреного зелья. Напарник задохнулся, дернулся и засипел. Генма удержал его на месте. Он сделал все, что мог. Издевательская фраза, но, действительно, оставалось только ждать.
Шиноби поднялся, разминая затекшие ноги, огляделся. Пещера была узкая и длинная, где-то в глубине призрачно шуршали капли. Генма поёжился. Вода, наверное, ледяная, с такой-то окружающей температурой. Держась за стену, он пошел на звук. Скала под рукой была приятно гладкая и очень холодная, кое-где попадались седые бороды изморози. Через несколько минут ходьбы он понял, что никуда не дойдет. Пещера, очевидно, была когда-то руслом подземной реки и могла тянуться вглубь земли до бесконечности, петляя и извиваясь. Конечно, всегда есть вариант, что где-то река выбегала на поверхность, разрывая пелену вечных льдов, но у Генмы не было ни сил, ни особого желания это проверять.
Он вернулся к неподвижному, бессознательному телу напарника, еще раз осмотрел его. Кажется, по возвращении, надо будет загнать Хатаке к родителям Райдо, отблагодарить за живительную влагу. Генма ухмыльнулся и подышал себе на руки, откидываясь на скалу рядом с немощным. Какаши перестал дрожать и страшно хрипеть. Жар еще держался, но вражескую технику Ширануи снял и теперь уповал на целительные силы организма, привыкшего справляться самостоятельно с последствиями использования Шарингана.
Скальный выступ-карниз предусмотрительно загораживал вход, не пуская голодно сипевший снаружи ветрище и обманчиво-прозрачные облака снега. Чувствуя, что уже клюет носом, осознавая необходимость отдохнуть, Генма съехал вниз и примостился к Хатаке под бок. От него тянуло приятным теплом даже сквозь слои плотной, зимней одежды. На мгновение Генма попытался задуматься, как бы повернулась миссия, будь здесь его постоянный спутник Райдо Намьяши, но тут же отбросил эти мысли. Не все ли равно, как? Начальству виднее. А Райдо здесь нет. Он дома, в солнечной Конохе, бродит по улицам, вздымая ногами рыжую пыль. Так, удерживая сомкнутыми веками яркое видение, Генма провалился в сон.
Не на равных играют с волками
Егеря. Но не дрогнет рука!
Оградив нам свободу флажками,
Бьют уверенно, наверняка!
Было удивительно правильно чувствовать рядом живое, дышащее, свое. Прости, прости, лихорадочно металось в голове, а руки сами, разумные какие, сгребали в охапку, подтаскивали совсем, невозможно близко. Ничего не могу поделать, Ирука, беззвучно шептал Какаши и очень сухими, оголодавшими губами впивался в податливые, сонные. Ты же мне позволишь, Ирука? Ведь ты только для меня, а я - только для тебя. Почувствовав мгновенное, протестующее напряжение гибкого стана в своих объятиях, он заурчал, забормотал что-то уговаривающее, ласково оглаживая спину, пытаясь забраться ладонями под одежду. Проклятые тяжелые веки, открывайтесь, хочу видеть моего Ируку! Тяжелые каштановые пряди, разметавшиеся по кровати, льдисто-белые волосы под сбившейся банданой, яростные прищуренные глаза,удивленно распахнутые, золотящиеся в темноте. Ирука, Ирука, я всегда с тобой, ни одна миссия не остановит меня, всегда вернусь к тебе. Ужасно твердая кровать, мелькает на периферии сознания, но тут же исчезает, растворяется от осознания, что простил, расслабился.
Ирука! И можно не сдерживаться, скидывать эти ненужные шмотки, притягивать, вдавливать в себя, еще ближе, еще полнее. Твердые грудные мышцы под жадными ладонями, гладкая медовая кожа. Какаши захлебывается, пьет теплое дыхание. Не переставая бормотать, что за напасть! льнет к полуоткрытым губам, сталкивается зубами, хихикает по-дурацки. Но, почувствовав ответное движение, жесткие пальцы в волосах, прижавшиеся к паху бедра, моментально затыкается, впивается в согласный рот, терзает его языком и зубами. Под ним стонут требовательно, Ирука, что с твоим голосом? но неважно, ведь Какаши уже ощущает в своей руке чужой член, твердый, влекущий. Он ныряет вниз, скользит грудью, языком по влажным выпуклостям ключиц, рельефу грудины, оглаживает одной ладонью вздымающиеся ребра, откуда у тебя эти шрамы, вылизывает вздрогнувший, прохладный живот и добирается до своей цели. Соски Какаши напряженны, член болезненно ноет, ожидая внимания, но это потом, потом. Он смыкает губы на бархатистой головке, посасывает и пропускает дальше в горло, вырывая несдержанный стон. Хорошо, Ирука? Но мне лучше. Какаши интенсивно двигает головой, оплетая языком, прижимая ствол к небу, а пальцы кружат вокруг теплой дырочки, проникают, там умопомрачительно гладко и тесно. Он с трудом удерживает взметнувшиеся бедра, ишь, нетерпеливый какой, с хлюпаньем выпускает изо рта член, убирает пальцы и придвигается. Жаркое тело раскрыто перед ним, гладкие бедра распахнуты до невозможности, и, не желая ждать больше, Какаши врывается как победитель в захваченное поселение. Он медленно раскачивается, привыкая к теплу, обхвату, ладонью скользит по твердому стволу, ловит на пальцы тягучие капли смазки. Накатывает истома, пережимает гортань, и, прогоняя ее, Какаши срывается в быстрый ритм. Вдалбливается в податливое тело, ловит ответные толчки, теребит упругий чужой член. Почувствовав неожиданные, царапающие подушечки пальцев на своих возбужденных сосках, он бурно кончает, изливается, задыхаясь, ритмично, на инстинктах, сжимает ствол. И тут же чувствует теплую влагу на руке, его крепко обхватывает в глубине и будто втягивает. Западня. Терпко пахнет сексом, этот развратный запах можно есть ложкой, намазывать на хлеб. Какаши выходит с приятным чпоком, по-хозяйски оглаживая твердые, смуглые, белеющие, ягодицы, ловит пальцами собственную, вытекающую сперму, бездумно размазывает. Западня! Внезапно обессилев, он валится на влажное, горячее тело, благодарно целует взмокший, блондинистый висок и утомленно закрывает глаза. Хатаке рад, что Ирука простил его, хотя уже и не помнит, за что. ЗападняЗАПАДНЯ! О, ради Бога! Отмахивается он и засыпает без сновидений.
Волк не может нарушить традиций.
Видно, в детстве, слепые щенки,
Мы, волчата, сосали волчицу
И всосали: нельзя за флажки!
Кто бы мог подумать. Ирука, значит. Генма, криво усмехнувшись, покосился на сопевшего напарника. Очень не хватало сенбона в зубах. Кажется, только знакомый железный вкус может отбить ощущение чужого вторжения во рту. Но оружия нету. Генма провел языком по внутренней стороне зубов, поморщился. Неожиданный любовник прокусил таки ему губу. Прокусил, надкусил... он торопливо облизнулся, нашел ранку, замер удовлетворенно. Везде замены, призраки настоящего. Глаза чесались. Слезы? Даже не смешно. Это процарапывается из изнанки черепа злость,буравит глазницы, стучит в висках.
Про Хатаке говорили: он ни с кем не спит на миссиях, быстрый, дружеский перепихон — это не про него. Верность, значит. И из-за какого-то дурацкого, косорукого дзюцу...
Генму вдруг пробрал озноб. Все правильно, остаточная эйфория выветрилась, он неприглядно развалился, мокрый, липкий. Какаши не раздевался, это хорошо, ему нежелательно морозиться. Генма неторопливо поднялся, начал натягивать одежду, замирая и прислушиваясь к себе.
Жесткая рука ухватила за волосы на затылке, грубо ткнула мордой в столешницу.
— Опять трахался с заказчиком?
Вот надоело, честное слово. Трахался, да. Еще как трахался! Закусывал костяшки пальцев, чтоб не выдавать сопливую тоску, и подмахивал яростно. А что такого? Ведь не секреты Конохи рассказывал.
— Чушь какая, — хмуро выдавил Генма. У него получилось извернуться, посмотреть назад.
Он стоял за спиной, нависнув угрожающе, огромный плащ-крылья загородил тусклые лампочки на потолке. От него самого еще несет чужим телом, дурной похотью. Хочешь запихнуть меня в клетку, посадить на цепь? Генма подался в сторону тепла, не обращая внимания на боль от дернувших волосы рук, прижался дразняще ягодицами к чужой ширинке, потерся о твердую выпуклость в штанах. Возбуждает власть надо мной?
Его окончательно распластали по столу, сдернули затрещавшие брюки и вогнали сразу три пальца. Генма застонал благодарно, поелозил стоячим членом по гладкой полировке, чувствуя, как животу мокро от смазки и соски болезненно трутся о форменную водолазку.
— Влажный уже весь, — со странной смесью радости и отвращения говорят ему. Хотя, конечно, Генме кажется, этот голос давно разучился выказывать эмоции. Пальцы вытащили, он замер в ожидании. Большой, горячий, прошелся волнующе по жаждущей ложбинке, руки властно раздвинули ему ягодицы, тугая головка уперлась в сфинктер.
— Шлюха, — подытоживает довольно и настойчиво, единым, слитным движением врывается внутрь.
Генма бессильно уронил голову, прогнувшись, поддался под толчками, задрожал. Ему неимоверно хорошо, он готов ловить губами эти большие руки и никогда не прекращать. Но он чересчур возбужден и все заканчивается в считанные минуты. Изливаясь на предусмотрительно очищенный от документов стол, Генма стонет и, сжимаясь внутри, чувствует ответную пульсацию.
Когда его отпускают, Ширануи садится, не озаботившись надеть штаны, и ловит пальцами капли спермы на своем светлом животе. Он ощущает жадный, не успокоившийся взгляд, на этих каплях, на своих припухших, шальных губах и прячет потемневшие глаза в ресницах. Шлюха, да? Захотел бы, был бы единственным, Морино Ибики.
Какаши отвлек от тянущих, как заживающий порез мыслей, забился в судороге. Долг, обязательства перед деревней и тем единственным человеком выплеснулись болью, изломали тело, скрутили хребет. Генма кинулся на помощь, оплел, спеленал руками и ногами, заговорил успокаивающе. Последний болезненный взбрык, и немочь отступает. Хатаке замирает в надежных объятиях напарника. Ветер уже не ревет так свирепо. Скоро утро и конец бури.
http://www.diary.ru/~riika/p73829065.htm